Лист был и не желтым, и не красным. А таким, как человеческая ладонь, что порозовела от холода. И отсюда, из комнаты, Антон, казалось, ощущает, как холодно и зябко этому кленовому листу. Неизвестно, откуда принес его сюда сырой ветер и понес бы куда дальше, да лист вот приклеился к углу окна. И теперь кажется, что чья-то ладонь оттуда, с осеннего холодища, просит милости.

Как быстро она настала - осень! Пожелтелую и почерневшую листву как-то внезапно сдуло с беззащитных деревьев, и обнаженные теперь ветви сечет мелкий дождь. Капли бесконечно стекают по стеклу, подтекают под кленовый лист. Они, капли, заодно с ветром, заодно с осенью: им всем надо спрятать этот лист - уничтожить от людей и от него, Антона, последнее напоминание про лето.

Антон не грустит по лету. Он ждал осени. Потому, что осенью начинаются занятия в школах. Все опять будут собираться вместе шесть дней в неделю.

И целых шесть дней он будет видеть ее - Снежану.

Вон она, сидит чуть спереди и справа. Очень удобно сидит - Антон смотрит в сторону доски и видет ее.

У Снежаны короткие, желто-белые волосы. Корешки их предательски чернеют, но это до субботы - Снежана красит волосы еженедельно.

Интересное у нее имя. И непонятно, то ли ее родители предугадали, какой будет их дочь и дали имя, то ли вырастала Снежана с оглядкой на него.

Она и на самой деле похожа на снежинку. И белью своих волос и тонко очерченными чертами лица, и худенькой фигурой. Но наибольше - характерам. Колким, независимым. Кому-то покажется, что она в общем холодная, слишком горделивая. Но Антон уверен, что это только внешне. А внутри она, Снежана, мягкая, как первый зимний снег. И совсем не холодный…

- Прокопчик, к доске!

Антон вздрогнул. Те, кто успел взглянуть на него вслед за голосом учителя, прыснули смехом.

- Не бойся, Прокопчик, наихудшее, что тебя здесь может ждать, всего-навсего "двойка", - пошутила Нина Антоновна, биологичка.

Антон стоял у доски и краснел. В мозгу стучала одна мысль: видела Снежана или нет, как он вздрогнул.

Видела - вон как посмеиваются ее глаза…

Отвечал путано, но биологичка жалела его - терпеливо повторяла вопросы, буквально вытягивала ответы из эта толстого парня в больших очках с круглыми толстыми стеклышками, за которыми зрачки глаз выглядели диковато-выпуклыми и страшными.

От этого Антону было еще больше стыдно. Он знал, какой принципиальной может быть учительница, и ее теперешние отношения к себя расценивал как унижение, как признание и ей, учительницей, его неуклюжести и тугодумства.

А Антон же любит биологию. В общем, все живое. А цветы - в особенности. Он любить смотреть, как рождается с неприметного на вид бутона настоящая прелесть. Ух, как интересно каким-то утром увидать, что расцветился красными лепестками вчерашний бутон. И такими нежными, что и пальцами их касаться страшно…

Антон сел на место за тесную для него парту. Сосед, Венька, сочувственно прошептал:

- Дурак! Брось поглядывать на эту белобрысую. Она таких, как ты, будет под ноги бросать. Ты что, слепой? У нее платье стоит столько, сколько тебе на год хватит и еще останется на ботинки, брюки и куртку!

Антон промолчал. Он знал, что за родители у Снежаны. Видел, как Снежана разговаривает по сотовому телефону, знал что дома у нее компьютер и видео, отдельная комната и еще много чего…

А кленовый лист, подмытый дождевыми ручейками, ветер оторвал от стекла, рванул и понес его озябшее тело в даль.

- …Ты что, моя собака? - стремительно обернулась Снежана, ожгла холодным взглядом. - Чего ты слоняешься за мной?

Стремительная краснота от вихра на голове хлынула вниз - на уши, щеки, шею, и язык отняло.

Антон только глазами моргал и пошел, придавливаясь к стене, по коридору.

- А какой бы верный был тебе собака, Снежанка! - пропел вслед ему голос кого-то с девчат, которые всегда окружали Снежану. - Такой б и тапки подавал, и от бандитов защищал.

- С такого и собака такой будет - толстый растяпа с коротким хвостом и в очках, - серьезно ответила Снежана.

Девчата захохотали. Антону казалось, что его шея вот-вот брызнет кровью. Так пекло там от красноты…

Он уже не знал, как можно доказать свою любовь. Он дарил Снежане бархатно-алые розы на Новый год и 8 Марта, которые выращивал в своей квартире под двухсотваттными лампочками под неизменное оханье матери (это же сколько электричества полит!). Он оберегал ее на вечерах отдыха в школе от младших, что задирали без дай причины старших девчат. Еще, когда их отправляли на работу в подшефный колхоз, он становился на картофельный рядок рядом с ней, Снежаной, таскал свои и ее корзины, и картошку успевал собирать с обоих рядов. Так усердствовал, что пот заливал глаза, потели стеклышки очков…

Венька, конечно же, в таких ситуациях не молчал:

- А ты отнеси к ней расписку: хочу быть твоим рабом. Она примет. Ей такие нужны!

- Отстань, Венька!

- Что отстань? Что отстань? Дурак ты! Неужели не видишь, что она холодная как лед, и что ты со своей влюбленностью для ее - ничто? Проснись! Тебе 16 лет, следует же хоть сколько научиться разбираться в людях.

- Просто ее никто по-настоящему не любил.

- Ага, а ты любишь. Она это знает, и что толку?

- С ней никто никогда искренне не говорил.

- Тьфу, дурак! Может ты с ней о розах своих говорить будешь? Еще получше - об инопланетянах? То тогда расскажи, какие волшебники водятся в деревне твоей бабушки! Ты знаешь, как она отреагирует?

- Ну, как?

- А она попросит тебя, чтобы ты принес ей золотые туфельки!

- И принесу…

- Ну и еще раз дурак.

Антон за эти оскорбительные слова на Веньку не обижается. Он же их не за спиной говорит, а глаза в глаза, один на один. Да и как на его обижаться, когда именно Венька в прошлогоднее 8 Марта вызывал Снежану на свидание. Так умеет свой голос переделывать! Снежана пришла, а там - Антон с розами. Удивилась чуть, но розы взяла.

Антон рассказывал Веньку, что она тогда промолвила тихое "Спасибо", но на самом деле Снежана только удивленно и брезгливо спросила: "Это ты?", взяла розы, которые Антон и продолжить не сумел, и сразу пошла. Но Веньку Антон рассказал иначе, чтобы не огорчать его. Венька же - настоящий друг, ну и что, что бывает чересчур резким…

"Ты что, моя собака?"..

Едкие слова девушки не давали спокойствия. Антон смотрел в учебник, слушал учителя, что-то писал, а перед глазами стояла она, Снежана, с легким пренебрежением в глазах:

"Ты, что, моя собака?"

Нет, он не ее собака. На жаль, нет… А чтобы был… Он б однажды защитил ее от ворюг, которые сорвали бы с головы Снежаны ее шикарную меховую шапку. О, он в два прыжка нагнал бы воров, повалил бы того, с шапкой под мышкой, на снег, и острые собачьи клыки угрожающе приблизил к горлу переполошенного преступника… А потом принес б бережно в зубах шапку к Снежане. А она ласково бы потрепала его за длинные уши, присела, и заглядывая в преданные собачьи глаза, сказала б с признательностью и нежностью: "Спасибо тебе, мой верный охранник!"… Он бы однажды летом игрался с ней, Снежаной, далеко за городом, где сохранился уголок дикого луга, где еще встретишь голубой бубенчик на длинной ножке и ярко-красные цветки, где солнечно-желтыми кучками светятся цветы курослепу. А дальше - небольшое озеро. Они бегали бы по этому лугу, дурачась, догоняя один одного, а потом бросились бы в воду, и он плыл бы рядом с ей, чтобы поддержать, если что вдруг. А потом она вылезла бы на берег, разделась, чтобы выжать мокрую одежду, нисколько не стыдясь его (он же собака!), а он отвернулся бы быстро, будто в ту минуту очень заинтересоваться кузнечиком, но собачьи глаза - не человеческие, он все равно боковым зрением будет видеть стройную фигуру девушки, такую светлую, волнующе чистую… А потом бы она, истомленная, уснула, положив голову на его бок, и ее белые волосы будут так контрастировать на черной густой шерсти. Да, у него будет черная, густая шерсть. И он будет еле дышать, чтобы спокойно спалась ей на его боку…

Если бы он стал собакам… Она поверила бы в его любовь.

Антон вспомнил про бабушку. Как-то она говорила, что в соседней деревне живет самая известная и уже, может, самая последняя колдунья в окрестности - страшная баба Предчиха. Говорила бабушка, что старуха Предчиха могла напустить порчу на кого угодно, и такую, что никакие ни доктора, ни волшебники не помогали. Она могла обернуться кошкой и куницей, сводить коров и коней, могла наслать град на огород или на всю деревню. Только обидь ее кто! Такие у нее глаза: глянет - жди беды!

Предчиху Антон был как-то даже встретил, когда на рыбалку на Васек Прогар бегов (есть такое место с большой сажалкой, там такие караси!). Антон возвращался в деревню не по тропинке, а напрямик, через болотину. Здесь и заметил он сухонькую фигуру старушки. Удивился был - чего здесь старуха делает, в этой болотине? А она Антона заметила, стола прямо, высоко бороду задрав, ждала, пока Антон поближе подойдет.

- Ты что напрямик идешь? - спросила, как обвинила в преступлении.

- А что? Тут же не сеял никто. Болото… - растерянно ответил Антон.

- Бог здесь сеял. А каждая травинка к солнцу лезет, каждая жить хочет. Хватит, одну дорожку протоптали. Зачем еще траву глумить? - спрашивала, как приговор читала, Предчиха.

- Да вырастет еще трава, - промямлил Антон, а ноги не шли дальше, хотя ему хотелась скорей сбежать от этой старушки, одна фигура которой на безлюдном болоте вызвала тревогу и беспокойство.

- Вырастет… Вырастет… - ворчала Предчиха. - Не ты ее садил, не ты поливал, не тебе и топтать! Иди! - приказала.

И Антона как черти понесли от болотины. Бегом и все боялся оглянуться. Будто гнался за ним кто страшный…

А может съездить к Предчихе? Она же колдунья… Надо только дождаться матери со второй смены, сказать, что завтра поедет в деревню к бабушке. Ну, будто гербарий свой там оставил. И сходить к колдунье.

Антон зажег настольную лампу, лег в кровать, развернул книгу. Но не читалась. Мягкий желтый свет лампы незаметно густел, Антон смотрел на этот неяркий свет и пробовал вообразить свой завтрашний день.

…Он шел к ней - к Предчихе, приказав самому себе: не останавливаться ни на шаг нигде, не думать, не рассуждать. Решился - значить решился! Но когда открывал старую, на резиновых полосках взамен металлических петель калитку, ноги будто приросли к земли. Ой, как тяжело было переступить этот условный порог!

Антон не поднимал глаз - боялся, что когда поднимет теперь глаза, обязательно встретится взглядом с Предчихой. И может тогда вернуться. А назад идти нельзя…

Сени были, как и у его бабушки - никаких страшных атрибутов колдовства Антон не заметил, и это его чуть успокоило. А в доме совсем по-простому пахло вареной в скорлупах картошкой. И было тепло. Даже парно.

Предчиха, тяжело дыша, большим чурбаном толкла картошку в деревянном корыте. Это от него подымалась вверх пара и туманила первую половину дома, на которой что и было, то печь, скамья да стол.

- Кто ета? - подняла голову старуха, вгляделась в Антона. - А-а, тот, что по некошеной траве ходить любить!

Антону стола горячо. Он никак не ждал, что его узнает старуха.

Вдруг ему показалось все несуразным: его замысел, длинная дорога в деревню, сам домик и его вера в какие-то волшебные способности старухи. Волшебница, то пусть бы приказала, чтобы картошка сама потолклась. Чтобы куры или поросенок без той бульбы хорошо росли…

- Садись! - вдруг резка приказала Предчиха. - Пришел, то не будь дураком. Впустую и прыщик на заду не вскочит, а ты хочешь, чтобы курица яичко снесла, слов наклевавшись.

Антон содрогнулся: он готов был поклясться, что старуха прочла его мысли.

А Предчиха толкла бульбу и говорила:

- Надо же людям такими бездельниками быть! Как волшебство какое, то обязательно, чтобы от тяжелой работы избавила. Чтобы печь сама ездила, а рыба в карман прыгала, грибы сами в корзину бежали… Вот, же, никто работать не хочет! Я то могу приказать, чтобы срубленное дерево тебе на голову упала, но сам топор заставить махать не смогу: сам секи! Вот, Волька давече пришла - у коровы молоко пропало! Помоги ей, отгони привороты. Какие здесь привороты, когда мужик лета прогулял, сена нет, корова солому ест с голоду? Молоко им дай! И еще сжечь грозятся! Я вам сожгу! Я на вас токую грозу нашлю - сами без хат останетесь!

Она замолчала на минутку и спросила без всякого перехода:

- Влюбился?

Антон вздрогнул.

- Ага.

- Зелья не дам. Молод ты еще.

Предчиха окончила толочь картошку, поставила чурбан около печи, ногой задвинула под печь корыто. Отерла стороной длинного передника лицо, присела на скамью напротив Антона и глянула на него.

Ух, как она глянула! Будто в черную бездну заглянул Антон на мгновение, и оттуда пронзила его мозг острая боль. Такая, что Антон даже скривился.

- У-у-у, парень, что ты замыслил, - с неожиданной жалостью в голосе промолвила Предчиха. - Ты что, так любишь?

- Люблю, - выжал с себя Антон.

- Ой, хлопче, глупый ты! Разве же на такое можно идти?

- Я пойду.

- Вижу, что пойдешь. А ты про нее подумал? Как она к такому отнесется?

- Неважно, - ответил Антон твердо.

- Ну, ты меня удивил, - проговорила задумчиво Предчиха. - Посиди, я кабанчика покормлю, тогда мы с тобой поговорим.

Управилась она быстро, Антон не успел даже хорошо рассмотреть на старой иконе рисунок какой-то сцены.

- Там Покровы святые, - сказала, заходя в дом Предчиха.

Антон опять вздрогнул - он был готов поспорить, что в тот момент не смотрел на икону, и старуха не могла видеть, куда направлен его взор.

Она села напротив него, посмотрела просто, и Антон увидел в ней самую обычную бабушку, которая рассматривает своего неразумного внука с жалостью в глазах. Одинокую старуху, которой так печально бывает по вечерам.

- Грустно мне бывает, это правда, - тихо проговорила Предчиха. - Ты не удивляйся, что я без вопросов ответ даю. Мать мая была тяжело заболела. Давно, я еще девочкой бегала. Язык у нее отняло. Вот я по губам, по глазам и научилась около матери читать то, что человек сказать хочет. Здесь чуда нет, хотя меня уже за это многие бояться, ненавидят. А глаза человека - его душа. Загляни в них пристальнее - все расскажут, ничего не спрячешь.

Она замолчала, молчал и Антон. Он не знал, что сказать старухе. Она же все разузнала! Хоть ты вставай да иди…

- У меня деньги есть… - хрипло проговорил Антон. - И еще у меня гербарий большой, я его могу продать. И магнитофон могу продать. Он дорого стоит…

- А сколько, по-твоему, стоит то, что ты просишь? - быстро спросила Предчиха.

- Ну… Я не знаю, тяжело вам это или нет…

- А ты не по моей трудности суди, а по тому, как тебе то важно.

- Мне… Мне… - Антон растерялся, он никак не ждал, что старуха начнет спрашивать цену, а не устанавливать ее. - Мне ничего не жалко!

- Ничего? - угрожающе переспросила старуха.

- Ничего… - тихо, без бывшей уверенности ответил Антон, которому начала грезиться какая-то опасность в своих планах.

- Ну, то я сама цену назначу. Но не теперь. После, - с еще большей угрозой ответила Предчиха, и Антону стола еще страшнее.

Она подошла к столу, отбросила клеенку, дернула на себя ящик в столе. Достала три небольшие бутылочки.

- Так, бери, когда тебе не страшно. Я людей отговаривать не собираюсь, учить их не буду, - Предчиха поставила на стол перед Антоном бутылочки с чем-то темным. - Ты решил - ты и отвечай. С этой бутылочки теперь выпьешь. С этой - когда захочешь стать тем, кем задумал. А с этой - когда пожелаешь возвратиться и прибежишь ко мне.

- А рассчитаться? - заволновался Антон.

- Я же сказала - позже плату возьму. Правильнее, сам ты ее отдашь.

Антон не верил. Он ни о чем не просил, она сама догадалась обо всем. Он ничего не рассказывал - она все разузнала сама. И эта простота была для него такой неожиданной, вызвала такое облегчение, что все, что происходила, делалась просто невероятным.

Но старуха Предчиха не лгала. Глаза ее смотрели пронизывающе и строго.

- Еще раз подумай! - властно заговорила она. - Подумал? Не будешь каяться? Ну, то пей, и пускай поможет тебе Бог. Но знай, что, обратившись ко мне, ты от него отрекаешься.

Антон вздрогнул. Он никогда не придавал значения этому - с Богом он или нет, но слова старухи имели какой-то страшный, пока далекий для Антона смысл.

- Я не передумаю, - тихо, но решительно промолвил он.

- Тогда вот пей отсюда, - старуха налила с одной бутылочки в ложку немного зеленой жидкости. - Пей!

Антон, как больной ребенок, послушно раскрыл рот.

Предчиха опять сочувственно глянула на его. В ее глазах Антон увидел те же чувства, что переполняли теперь и его: страх и отчаянность, надежду и искушение, нетерпение и рассудительность. Антон как издалека увидел сам себя: большого, неуклюжего, в очках с толстыми стеклышками, который сидит в далекой от трассы деревеньке в старом деревянном домике на черной от времени скамье… И ждет чуда.

- Будет тебе чудо! - выкрикнула Предчиха, будто приказала одновременно всему миру сделать для него, Антона, чудо. - Пей это!

Антон еле проглотил поднесенную в ложечке красную жидкость. Невыносимо горькую, невыносимо сладкую.

И мир стал меняться. Вдруг стола неудобно, даже тяжело стоять на ногах, и Антон присел на корточки, а потом и совсем, отзываясь на какой-то внутренний зов, оперся руками на холодный деревянный пол. Кружилась голова, болела шея смотреть вперед, стоя на руках, но боль в руках утихала, прошла неловкость в плечах. Не хотелась смотреть вниз, но Антон взглянул.

И увидел не свои руки, а собачьи лапы.

Он оглянулся на старуху, которая теперь возвышалась на скамье над ним, хотел что-то сказать, но из горла неожиданно вырвался хрип, похожий на короткое рычание. Антон попробовал еще, и услышал свой глухой короткий собачий лай.

И понял - сбылось.

Он выпил чародейское зелье и стал собакой.

- Помни! - зазвучал сильный голос старухи. - Ты можешь пробыть собакой неделю и возвратиться в человеческий вид. Тебе достаточно выпить только из второй бутылочки. Когда ты пробудешь в собачьем облике больше недели, ты забудешь, что ты человек. Беги же, охраняй ее, ту, для кого ты, человек, согласился стать собакой…

Она открыла двери, и огромная черная собака, косматая и неуклюжая на первый взгляд, легко прыгнула через невысокую калитку и, делая большие прыжки, напрямик, по мокрой пустой пашне быстро побежала в направлении города.

…Он долго-долго бежал, этот большой, черный пес. Теперь сидел около столба на остановке, быстро дышал, вывалив длинный красный язык. Он появился здесь раньше, чем приостановился автобус со Снежаной. Снежана вышла не одна, еще несколько женщин и мужчин вышли из автобуса, но собака ни на кого не обратила внимания. Пес смотрел только на Снежану.

Снежана подождала - может, кто пойдет в ее сторону, но - зря. Так не хотелась идти одной через пустошь, которая осталась неустроенной после строительства их дома. Здесь была некогда деревенька, половину домов снесли, половина стоит: без окон, крыш. Так страшно проходить около них в сумерках, под жутким прицелом-взглядом черных ставень. Один раза Снежана встретила здесь бомжа - как она напугалась! Назавтра отец и сосед, захватив фонарики, вечерам обошли все пригодные для ночлега места. Того бомжа они нашли, надавали хороших тумаков, приказали, чтобы никогда здесь не показывался, когда не хочет, чтобы его здесь закопали. Но ведь другой бомж сюда заглянуть может, да и не один. Для них такие места что нормальным людям гостиница…

И надо было им строить себе дом в такой дали от центра! Хорошо, конечно, что съехали с той квартиры. Свой дом - это свой дом. Сбоку не пищит ребенок, снизу не трезвонят на пианино, а сверху не топочут ногами. И на лестничной площадке не бьет в нас кошачий дух.

Снежана терпеть не может кошек, хомяков и другую живую мелочь, которой наполняют квартиры. Собака - это другое. Вот если бы купил на той неделе отец дога, было б чудесно. Снежана бы сегодня через пустошь шла, не боясь...

На остановке остались только она и эта косматая собака.

Пес вдруг привстал и ступил шаг к Снежане.

Девушка испугалась.

- Куда? Сидеть! - закричала она.

И увидела, как собака послушно села.

Отлегло, так сердце тряслась, как у воробья. "А если бросится?" - думала она, отступая задом. Но собака смотрела на нее с таким выразительным дружелюбием, что Снежана почти успокоилась.

- Ты будешь хорошим? Не будешь бросаться?

Собака тихонечко заскулила, положила свою тяжелую голову на передние лапы, как в чем-то клялась.

- Ну, тогда сиди! - приказала Снежана и ступила на свою тропинку.

Собака опять тихо заскулила. Встала и пошла следом.

- Не иди за мной! - испуганно закричала Снежана. - Сиди на месте!

Но пес на этот раз не послушался. Он в нескольких шагах обогнул Снежану и стал на тропинке впереди ее. Припал к земли, застучал сильно коротким хвостом, потом поднялся и тихонько пошел на тропинке. Оглянулся, стал, махая хвостом, будто приглашал идти за собой.

И Снежана пошла. Это было совсем не так страшно, когда бы пес был за спиной. Вот идет впереди, как телохранитель… Снежана зашагала скорей, собака легко шел в шагах трех-четырех впереди ее, настороженно вертел головой по сторонам, топорщил уши.

Уже хорошо стемнела, дом Снежаны далеко впереди белел пятном среди темных деревьев.

На тропинке появилась чья-то фигура. Может, бомж, а может и вор какой, что хотел ограбить их дом, - подумала Снежана.

То был бомж - неопрятно одетый мужчина лет сорока пяти, в старых ботинках, с авоськой, из которой торчали рыльца бутылок.

Собака вдруг стал. Шерсть на загривке воочию поднялась, напряглись лапы. В тишине послышался короткий угрожающий рык.

Бомж также остановился, растерянно оглянулся и ступил с тропинки.

Собака прыгнула. Стремительно, будто кто-то бросил в бок мужчины большой черный клубок. Бомж вскрикнул, бросился убегать, но собачьи зубы хватили его за ногу, рванули. Послышался еще один вскрик, теперь уже полный боли и страха. Бомж упал, вскочил на четвереньки и так со стоном пополз, бросив свою ношу и неуклюже таща за собой изуродованную собачьими клыками ногу.

- Ага! Будешь знать, где ходить! - закричала мстительно Снежана. - Так его Рекс, так! Взять!

Но пес, которого она почему-то назвала Рексам, догонять бомжа не стал. Он обернулся на Снежану, будто приглашал ее подойти и погладить по голове за хорошую службу. Сел и ждал. Но подходить ближе, чем за три шаги Снежана струсила, остановилась.

Собака опять пошла впереди. Так они и дошли до дома Снежаны - большой громадины из белого кирпича. Дом казался мертвым, в нем не светилась ни одно окно.

- Так, отойди вбок! - приказала Снежана собаке, и когда пес отошел от калитки, быстро зашла в свой двор.

Собака за ее спиной негромко тявкнула, и в этом лае ярко прозвучала просьба.

- Ну нет, в дом я тебя не пущи, - откликнулась Снежана это собачью просьбу. - Лапы сначала умой.

Она зашла в дом. Сразу зажгла свет во всех комнатах - не любила темноты. Выглянула на улицу и увидела, что собака стоит около забора и посматривает с грустью на освещенные окна.

"Охраняй, охраняй" - в мыслях приказала Снежана, и включила телевизор.

Отец приехал через час.

- Дочь, что это за пес около нашего дома?

- А я откуда знаю? Он меня от остановки провел к калитке. И какого-то бомжа чуть не загрыз. Мой охранник!

- Вот как… - задумался отец. - А ну, позови его в дом.

- Ну да, такого грязного?

- На веранде посмотрим.

Пес зашел на веранду так, как будто заходил сюда сотню раз. Только быстро осмотрелся по сторонам.

- Сиди! - приказала Снежана.

Собака послушно сел.

- Ну и теленок! - удивился отец. - Никогда такой породы не встречал. А косматый какой! Смотри, и ошейника нет…

- Так что? - спросила Снежана, обратив внимание на то, с какой значимостью выговорил отец последние слова.

- А то, что раз собака без ошейника, значит бродяжный. А ну, иди сюда, - властно крикнул он собаке.

Собака послушалась, подошла и стала, смотря в глаза мужчины.

- Вот как выдрессирован! - довольно выкрикнул отец Снежаны. - Служи!

Собака сел рядом с ногой.

- Ух ты!.. Место!

Собака виновно заскулила, подняла голову и глянула, будто что просила.

- Там! - отец ткнул пальцам в угол.

Собака пошла туда и легла, положив голову на передние лапы, не сводя взгляда со Снежаны и ее отца.

- Вот это пес! - еще больше обрадовался отец.

Он достал сотовый телефон, набрал номер.

- Слушай, братка, подъезжай ко мне. Здесь твоя консультация нужна. Э, братка, время - деньги. К утру еще дожить надо. Езжай теперь!

Через полчаса около дома остановилась машина. Друг отца только кратко глянул на собаку и вынес вердикт:

- Беспородная.

- Ну и что? Лоху какому баксов за триста, а?

- Не выйдет. Документы хоть какие надо, да и научились разбираться все в породах, через клубы собак покупают.

- Выгнать?

- Когда служит хорошо, зачем гнать?

- А на холеру мне какое-то чучело? Я дога приторговал.

- Давай мне.

- Купи!

- Чего это - купи? Он что, твой?

- Ну, то и езжай. Стой, а тебе зачем?

- Надо.

- Говори-говори.

- Да ты на него посмотри пристальнее! У него же не собачья кожа, а каракуль! Цвет ровный, а величина какая! Здесь на детскую шубку хватит. У меня есть знакомый, возьмет. А мясо китайцам продать - собака молодая, здоровая. Вот это будет навар. На хороший ресторан хватит.

- Нет! - воскликнула Снежана, которая присутствовала при разговоре. - Кто собаку привел? Я! И половина денег - мая!

- Вот дает, - рассмеялся отец. - Бизнесменша растет. Хорошо, будет тебе половина. Но что-то подходить к ней страшно. Глаза такие, будто понимает нас.

- Собаки все понимают, - сказал друг. - Я удавку сейчас смастерю, а ты подзовешь к себя и все.

- Ну, давай…

Они рванули удавку - тонкую проволоку - так, что собака подскочила на задние лапы. Хрип, а не лай, рвался из открытой пасти…

Антон подскочил, отчаянно хватая воздух ртом, а оно не хваталась, не шло в легкие, те были такими пустыми, что сжались, горели пламенем. Еще и еще вздох, а потом Антону бросился в глаза знакомый рисунок на обоях. "Это же моя комната… Это сон! Сон..." И вздохнулось внезапно свободно, со всхлипом, даже голова закружилась от глотка воздуха.

"Надо же! Кажется, и теперь шея болит." - Антон осторожно повернул голову, и как будто ощутил боль в шее. "Нет, это не просто сон. Сон не может быть таким ярким", - думал Антон. Он решил, что кто-то неизвестный, всемогущий принял решение показать яму возможное развитие событий завтрашнего дня.

Снежана… Она так жестоко обошлась с ним… Но ведь сон перервался. Надо досмотреть то, что хочет показать яму неизвестный режиссер. Не может быть, чтобы Снежана не помешала отца и тому мужчине… Она защитит его…

Он опять стал смотреть на лампу…

…Мутный желтый свет пленил вселенную. Он был густым, живым - трепетался, грел. Неожиданно начал убывать, убывать, чернота наступала на него с боков и сверху. Тепла становилась все меньше, но желтый свет жил, хотя и стремительно сжимался, сужался. И превратился в трепетный язычок огня старой керосиновой лампы. Лампа горела на столе почти около лица Антона. Дрожащий свет выхватывал из тьмы сторону печи, скамью и на скамье - неподвижную старуху. Предчиха пристально смотрела на Антона.

Антон без страха взглянул в глаза старухи. И видел там себя - растерянного, ничего не понимающего.

- Шея болит? - неожиданно спросила старуха.

В тот же момент Антон ощутил резкую жгучую боль. Было такое ощущение, что кто-то острым лезвием провел вокруг всей шеи.

- Болит…

- Ты понимаешь, какую я беру плату?

- Понимаю. Жизнь.

Предчиха села поближе.

- Смерти не боишься?

- Я… умру?

- Умрешь, - просто ответила колдунья. - Вот и за меня один умер. В блокаду немцы партизанский лагерь бомбили. Он меня собой накрыл. Всю спину ему осколками порубило. А я живу. А ты ради чего не боишься умереть?

- Ради ее.

- Врешь. Она же и без твоей смерти хорошо живет, и ничто ей не угрожает.

- Ради любви, - отыскал Антон второй ответ.

- Чтобы доказать, что ты любишь?

- Чтобы доказать.

- Кому доказать?

- Всем.

- Врешь, - опять сказала Предчиха.

Она была теперь неожиданно строгая. Нет той старушки, которой тяжело жить в одиночестве, нет той колдуньи со страшными глазами. Скорей - директор школы: умная, строгая, справедливая.

- Кому можно было что-то доказывать, если бы никто и не узнал, что ты стал собакой и по-глупому погиб на глазах своей любимой? Даже она не знала бы о твоей жертве.

- Ну и пускай никто не знает!

- Так зачем тогда?

- Надо!

- Кому? Твоим друзьям? Твоей маме? Твоей любимой? Или это надо только тебе одному?

- Мне. Одному, - вынужденно согласился Антон.

- А зачем себе самому доказывать то, что ты знаешь? Молчишь? Э-э, хлопче, врешь! Себе доказывают что-то тогда, когда не уверены. А ты же уверен, да?

- Уверен.

- Так зачем доказывать?

- Не знаю… - растерялся Антон.

- А я знаю, - прищурилась Предчиха, приблизила свое лицо близко-близко к Антону. - Ты все это не потому делал, не потому на жизнь собачью и смерть согласился, что любовь свое показать хотел.

- А… отчего?

- Потому, что не ее ты любишь.

- А кого?

- Ты себя любишь!

Предчиха откинулась назад, и опять в ее глазах Антон увидел бездну.

- Как… себя?

- А так! Ты же на себя всегда сбоку посматриваешь и думаешь: "Ах, какой я несчастный! Я такой некрасивый, я так страдаю от неразделенной любви, я готов умереть". Ты сам себя так жалеешь, что больше никого не замечаешь. Про мать даже не вспомнил, как ко мне шел. Друга не предупредил. И девушку свою любимую губишь - что с ней будет, когда она привыкнет, чтобы ей под ноги ложились и собакой служили? А бомжа зачем изувечил? Он в чем виноват, что судьба к нему задом повернулась?

Антон подавлено молчал. Эта старуха залезла куда-то глубоко в его душу, в самые потайные уголки. Даже сам Антон не знал, что там, на донышке его души. А Предчиха вытащила оттуда его самолюбование.

Неужели это правда?! Это не может быть правдой!

- Может, хлопче, может. Ты вот сам себе попробуй искренне ответить: чего тебе больше хочется: завтра прийти несчастным и опять поглядывать на свою любимую да слушать слова состраданий со всех сторон, или завтра узнать о взаимность со стороны своей избранницы? Не, ты не мне отвечай - себе!

Антон, оглушенный, растерянный, никак не мог сосредоточиться на вопросах старухи. Он, наконец, вообразил, что придет завтра в класс, а Снежана радостно поздоровается с ним, они сядут за один стол, он проводит ее к дому, а она будет держаться за его руку...

И ощутил, что одновременно с этим рисунком он теряет нечто значительное, какую-то первопричину своего бытия - он не будет несчастным.

- А тебе таким хочется быть - несчастным, - говорила Предчиха. - Ты сам себя жалеешь, сам себя любишь…

Антон не отозвался. Он смотрел на дрожащий язычок пламени в лампе, который неожиданно ожил, стал тоненько звенеть, а потом звук его сделался громким, резким, совсем как квартирный звонок…

Антон вскочил.

Звенел квартирный звонок.

Ну, конечно, он же нарочно закрыл дверь на задвижку, чтобы не проспать приход матери со второй смены. Быстро прошел к двери, открыл.

- Ты что, нарочно на задвижку закрыл? - недовольно выговаривала мать.

- Нет, я… перепутал…

- Что ты перепутал? - спросила мать, сбрасывая сапоги и раздеваясь.

- Так, - отмахнулся Антон. - Хочешь, я тебе чай приготовлю?

Мать вопросительно посмотрела на него и неожиданно улыбнулась.

- И ты со мной попьешь?

- Ага.

- Готовь.

Антон быстро поставил чайник. Мать зашла на кухню, глянула на его пристально, с еле уловимой жалостью в глазах, но эту жалость Антон заметил.

- А почему ты меня жалеешь?

- Ведь ты мой сын, - просто ответила мать.

- Неправда, - запротестовал Антон. - Потому, что я толстый, некрасивый и нашу эти очки, за которыми мои глаза выглядят как у карася.

Мать рассмеялась - искренне, весело.

- Потому жалею, что ты глупышка! Разве в жизни это главное?

- А что главное?

- Ты сам. Сам, какой ты есть там, - мать положила обе свои руки себе на груди, словно показывая, где конкретно.

Надоедливо засвистела струйка пара. Антон заварил чай.

…Он опять был там - в том стареньком доме, на него так же любознательно смотрели глаза колдуньи. Пожалуй, она все же права… Ну, пускай и не совсем, ведь Антон же любит, правда любит, но и себя жалеет. Наконец, это не колдунья была, это - совесть его. Вот такая она, совесть: безжалостная, всевидящая. Ничего от нее не спрячешь…

- Мам, а как доказывают люди свою любовь?

Вопрос вырвалась в Антона неожиданно для него самого, может, если бы он готовился задать его, то и не задал бы. Ведь с матерью он никогда не разговаривал на такие темы.

А мать и вида не подала, что вопрос застал ее внезапно, даже и не глянула удивленно на сына. (Да кто их поймет - матерей, может они получше нас знают, какие вопросы собираешься им задавать…).

Она только отставила чашку, задумалась на мгновение.

- Ну, дураки с мостов прыгают, на крыши по водосточным трубам лезут…

- Отчего - дураки?

- Ведь рискуют жизнью. А жизнь - главное, что дано человеку. Никакое доказательство не стоит жизни.

- А как доказывают, когда не дураки?

- Ты "Подарки волхвов" О. Генри помнишь?

- Помню…

- Разве там не любовь?

- Просто подарок…

- если бы простой - дорогой! Слушай, ты свою комнату загромоздил ящиками с землей, сидишь над ростками, растишь розы ради того, чтобы принести ей... А она не верит?

- Не верит… - Антон опустил глаза.

- Не верит! Да любая женщина поверит после такого! И Снежана, так же ее зовут? - знает, что ты в нее влюбился.

Антон покраснел, но не мог не спросить:

- Отчего ты так думаешь?

- По тебе вижу. И ее знаю. Она просто принимает твою любовь, как принимает от отца новое платье, - ей надо, то дайте. Ты ее сам к этому приучил.

- Ни к чему я ее не приучал.

- Приучил, - махнула мать рукой, поднялась из-за стола, стола мыть чашки. - Вот ты приди в школу да не замечай Снежану день-второй. Посмотришь, что будет.

- А что будет?

- Вот сам и посмотришь…

Антон пошел в свою комнату, лег на диван, опять щелкнул выключателем настольной лампы, смотрел на мягкий желтый свет.

Зашла мать, приостановилась около дверей. Не стала, как обычно, выговаривать за то, что не ложится спать, смотрела на Антона с нежной грустью. Потом тихо спросила, как будто одновременно и у самой себя:

- А любовь… разве надо доказывать?

Антон не ответил. Неожиданно подумалось о том, что с ним, как с собакой, Снежана все же подружилась бы. Да теперь что-то расхотелось терять человеческий облик…

Надо вначале во всем разобраться.