Умирала деревня.

Теперь уже каждому, кто проходил длинной улицей с прореженными рядами домов, было понятно, что еще сколько лет - и около единственного колодца со скрипучим журавлем не утолиш жажду, потому что вода позеленеет, приобретет неприятный запах старости и затхлости. Как и не полакомишься с одичавшего сада яблокам маленьким и кисло-горьким.

Деревня умирала. Только несколько домов настороженно всматривались из-под стрех-бровей желтыми глазами окон в серое поле во время длинных осенних вечеров. Эти немногие живые огоньки, которые вспыхивали в окружающей тьмы, выглядели с трассы, что пробегала мимо, беспомощными и печальными, полными невысказанной тоски. У позднего путешественника они не вызвали надежду на хороший ужин и уютную теплоту, а, скорей, желание зайти и помочь, ведь чувство какого-то большого горя светилось в этих старческих глазах - окнах. Там, далеко за этими тоскливыми окнами, светился от фонарей весь горизонт - там была колхозная усадьба. Оттуда иногда в тихие летние вечера доносилась музыка, и тогда казалось, что еще пониже припадали старые дома к земле в черной осмысленности своей потерянной молодости и неизбежности смерти.

Даже петухи поутихли, и теплыми ночами их голоса не казались больше испытанием мощи и голосистости. Скорей они были настороженной перекличкой: "Я живой. А ты?" И из-за кур драк больше на улицах не замечалась, да и ходили все куры вместе большой пестрой артелью. И когда доносилась изредка негромкое и старческое с какого-то еще живого двора: "Тип-тип-тип!", неторопливо подавалась на гостеприимное подворье вся кампания. Четыре коровы в унылом одиночестве паслись прямо среди тихой деревни - по дороге уже почти никто не ездил, и трава на ней росла густая, равная.

Деревня умирала. Одни дома стояли с заколоченными крест-накрест окнами, другие вообще исчезли, и тогда липы и березки, что садили когда-то хозяева перед своим домом, протягивали одна одной свои ветви, чтобы как-то прикрыть, припрятать дырку-утрату в теле деревни. Но исчезал еще один дом рядом - и не хватала ветвей, хотя и росли сейчас деревья вширь, а не вверх. И, может, от такой непосильной заботы как-то осенью чересчур рано сбросила листву самая старая липа, а весной долго не набирала силу ее зелень. Так и засохла почти что вся, только одна большая ветвь взорвалась листвой отчаянно, а цвела как - листва пряталась за желтыми цветами. Липа зацветала последний раз.

Деревня умирала. Тихо, неторопливо, с твердым знанием неизбежной смерти и уверенности в правильности такого завершения своей истории. Умирала так, как умирал кто-нибудь из ее последних жильцов - незаметно, без жалости и стона, без проклятий минувшей жизни, с единственным беспокойством: чтобы только меньше забот принести живым своей смертью. Ниже и ниже опускались крыши-плечи, из последних сил неся тяжесть прошедших лет.

Боязливо дымили печные трубы в утренних сумерках, и дым, как живое существо, как весть живых, не отлетал сразу к низким облакам, а тянулся вдоль домов, приглашая-прося откликнуться теплым запахам другие дымоходы. Приходило какое-то утро, и одна из печных труб оставалась холодной. В привычном ожидании смерти тянулись живые к остывающему дому. Скоро заранее смастеренный дубовый крест ставился у калитки, а в сенях ждала своего последнего путешествия давно высохшая легкая крышка гроба. И заботы живым было немного - ямку выкопать да найти водку, что припрятал покойник на свои похороны.

Деревня умирала. В одну из тяжелых, бесснежных зим вымерзли одичавшие и не совсем сады, еще несколько лип после ее отказались прикрывать весной оголенность сучья нежной зеленью. Деревня еще более сжалась в предчувствия близкого, неизбежного конца. В осень того года уже ни одно окно не засветилась желтой хилостью. Два дома, на которые никто не покусился из потомков и обветшалые сараи колхоз разобрал на дрова. В зиму метель хозяйничала среди оставленных яблонь и хлевов. Никто след не проложил к колодца, хотя и висела на журавле в молчаливом ожидании ведро. И только цепочка волчьих следов широким неравным кругам, будто заклятие какое, обегала деревню.

По весне уже, сдавалась, исконную тишину бывшей улицы взорвали моторные пилы. За их надсадным ревом не было слышно, как подали могиле липы, березки, яблони. Или, может, и они хотели умереть молча? Исчез журавль над колодцем, исчез и сам колодец. Только груша-дичка в конце деревни сопротивлялась неизвестно чего, и порвав две цепи на пилах, от ее отстали.

Потом пришли трактора.

Деревня умерла.

...На тучной земле рожь зародила хорошо. Чужому, случайному глазу груша-дичка казалась несуразностью среди хлебного поля.

Но это уже была не просто груша.

Это был крест.

Крест на могиле, на которую никто не принесет крашенное яйцо на Пасху.

Деревня же - не живое существо.

Да и не существо вообще.

Только трактора осенью и весной обходят грушу, не очень прижимаются плугами к старческому шероховатому стволу. Ни у кого не поднимается рука, чтобы уничтожить крест.

Пусть себе и не живому существу.

И не существу вообще.