Теперь я изредка бываю дома, другой год и одного раза не выпадает навестить как-то незаметно постаревших и поседевших родителей. Но уже сколько лет подряд, когда автобус подвозить меня до Довска, и я иду на попутную машину, приостанавливаюсь в этом месте. Быстро, чтобы совсем не остановиться, осматриваю большой лоскут земли. Ум противоречит - невозможно через столько лет найти на земле серую пуговица. Тем более, что столько автобусов здесь приостанавливалась, столько ног поднимали здесь летнюю пыль, месили осеннюю грязь, стаптывали в грязно-белый неровный слой снежный покров. Где здесь улежать пуговице! Да мне почему-то грезится, что пуговицу найти можно.

...Это для кого-то междугородний автобус всего-навсего средство передвижения. Для тех, кто хотя раз в год проводит по 6-8 часов в стеклянно-железном мирку, автобус - особенное место.

Это маленькое государство. Вы не просто приобрели билет - вам выдали паспорт гражданина этого государства. Пускай и временный паспорт. Здесь все временное, такой статус государства. Но своя конституция в государства есть. Есть в ней статьи писаные и неписаные. Писаные висят на стенке, которая отгораживает трон короля этого государства - водительский стул - от салона и называются “Выпиской из правил пользования пассажирским транспортом”. Неписаные законы станут вам понятны после первой же поездки.

Одна с главных статей неписаной конституции этого государства - право настроения. Это право дает вам возможность выйти с автобуса с тем же настроением, с каким вы в его восемь часов назад зашли. Ну, и таким образом ваша главная обязанность - не менять настроения соседа.

Кратко можно сказать так: сел, то и езжай, никого не задевая. Шибко весело - сожми губы, хочется плакать - скули в кулак.

В тот год Радуница выпала на 10 мая. Автобус наш взял направление на Могилевщину 9 мая в половине первой. Людей было много - четыре выходные подряд, да еще и Радуница.

Тронулись, долго тянулись по Партизанскому проспекту с частыми остановками перед светофорами. Наконец за окнами посветлело и поутихло - город остался сзади. Тогда и прозвучал в салоне убежденный, с какой-то напыщенностью старческий, но достаточно сильный голос:

- Весна - самая чудесная пора года. Как все расцветает!

Голос принадлежал дородной, даже толстой женщине лет семидесяти. Она сидела в третьем ряде, около прохода. Широко раскинулась в стуле, ширину ее плеч и величину плоских уже, но и теперь больших грудей подчеркивала черная болоньевая куртка поверх синего френча, застегнутая всего на одну пуговицу, специально ради этого пришитая. Куртка едва сходилась в этом единственном месте своими полами.

Женщина оборотила голову одновременно к окну и к своей соседке, молоденькой девушке лет семнадцати. Девушка растерянно глянула в окно, властный голос женщины опять зазвучал в салоне:

- Вот вам, невестам, расти и расцветать. А мы уже свои отжили.

Девушке что-то надо было отвечать, она понимала, что старуха хочет завести с ей разговор, но ее, по-видимому, смущал достаточно сильный голос старухи. Девушка все смотрела в окно, а старуха все не отворачивалась. Наконец девушка села прямо, быстро раскрыла книгу, которую держала на коленях.

- Не надо в автобусе читать. Доктора говорят, что вредно. Глаза портишь.

Девушка содрогнулась от этого безапелляционного предложения.

- Ничего, не повредит.

- А-а, то теперь не вредит. И мне когда-то ничего не вредила.

- Ну, то я тогда посплю! - с какой-то радостью, словно от найденного выхода, выкрикнула девушка, откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

Села прямо теперь и старуха. Какое-то время она слегка крутила головой по сторонам, сильно оборотиться ей не давал толстый зашеек. Свой выбор она остановила на мужчине, который сидел напротив через проход, и заговорила к нему:

- Этак все расцвело! Ах, какая же чудесная это пора года!

Мужчина, не отрывая взор от газетной страницы, еле-еле покривил губы и пробормотал:

- На то она и весна.

Женщина замолчала на минуту, выбирая, что далее сказать.

- А вы далеко едете? - прозвучала ее громкий вопрос.

- Далеко.

- А куда это?

- До Ректы! - мужчина ответил раздраженно, резка перехлестнул страницу газеты. - Я читаю.

- В автобусе почитать хорошо, - ответила на это женщина. - Здесь никто не мешает. А мне так дальше вас ехать.

Она надеялась услышать: “Как далеко вам ехать?”, но мужчина демонстративно не замечал повернутого к нему лица.

До Лапичей женщина сидела молча. На этой остановке соседка женщины, девушка, вышла. Старуха не садилась у окна, с трудом встала на толстые короткие ноги в коричневых, простых чулках и ждала свою будущую соседку или соседа.

Женщина годов тридцати с годовалым мальчикам зашла в автобус, всмотрелась в его наполненное душноватое нутро.

- Сюда, сюда садитесь! - позвала старуха. -Я хотя баба толстая, зато тихая. А больше вам и сесть негде.

Несколько человек в автобусе заулыбались.

В тишине проехали минут десять.

- Весна - самая чудесная пора года. Как быстро все расцвело! - голос старухи, такой же уверенно-напыщенный, опять прозвучал на весь автобус.

Покачал головой, скривил губы в зеркале водитель. Где-то послышалась короткое “хи-хи”, где-то вздох “О, Боже!”.

Девушка не обратила внимания ни на голос старухи, ни на звуки в автобусе. Ее беспокоил мальчик - он стремился стать ножками на сидение, рев.

- Нельзя, Максимка, потерпи. Нам совсем мало ехать. А там нас папка встретит...

- Далеко едете? - будто ждала сих слов девушки старая, спросила быстро и по-прежнему громко.

- Нет, только до Бобруйска.

- А мне далеко...- продолжила женщина с надеждой.

Как оказалось – напрасной.

Автобус в Бобруйске стоял полчаса, но старуха с него не выходила. Каждого, кто потом заходил в автобус, она встречала изучающим, любознательным взглядом, в котором вдруг угадывалась непонятная боязнь.

И опять соседкой старухи стала женщина, молодая, интеллигентного вида, чем-то очень похожая на учительницу начальных классов. Только проехали Бобруйск, как опять заговорила старуха:

- Весна - самая чудесная пора года. Как все расцветает вокруг!

Еще не смолкли ее последние громкие слова, а в салоне как ветерок пролетел - ветерок раздраженности и насмешливости. Старая, не ощутив холодок в этом веянии настроения пассажиров, спросила у соседки сразу же, не ожидая реагирования той на ее любование весной:

- А вы далеко ли едете?

Женщина в свою очередь это самое еле уловимое настроение пассажиров ощутила.

- Почти до конца, - скорей с приветливости, с явной неохотой ответила она, отвернулась к окну.

- Вот и я почти до конца. Может, и выйдем вместе? - не отставала старуха.

- Может и вместе, - задумчиво ответила женщина, смотря в окно. Она ощущала себя неудобно от громких вопросов старухи, от невидимого облачка раздраженности, которое окутала ее соседку.

- А вы где работаете? - все стремилась завязать разговор женщина.

- В школе.

- Учительницей, пожалуй?

- Учительницей.

- А чему учите?

Вот такой разговор, более похожий на допрос, тянулась с перерывами, большими и малыми, с полчаса. Старуха еще дважды возвращалась к теме весны: “Ах, какая это чудесная пора!”. Женщина, зажатая дородным телам старухи, ощущала себя очень неудобно. Она видела, как кривился в зеркале водитель, в случайных взорах замечала сострадание к себе, но чувство воспитанности заставляло ее быть хоть чуточку приветливой, не отвечать грубо, не прерывать нетактично. Она злилась на эту старуху, на ее громкий голос, который бесцеремонно расспрашивал при полном автобусе свидетелей о ей личной жизни, ее раздражало неискреннее восхищение старухи весной за окнами автобуса.

В Довске старуха суетливо начала вставать, переспросила дважды в водителя: “А сколько стоим?” и тяжело вышла из автобуса, который приостановился около вокзала, не заходя на перрон прибытия. Направилась в сторону вокзала.

...Все уже были на местах. В пятидесяти шагах, по зацементированной площадке шла к автобусу старуха. В этот момент водитель завел двигатель. Мягко тронулись автоматические двери, поехали, закрывая вход.

Отчаяние, страх, растерянность отбились на лица старухи, и тот стал мертво-серым. Она пыталась крикнуть, но только беззвучно раскрывала рот, ведь вся сила ее была направленно на то, чтобы как можно скорей переставлять толстые, неуклюжие ноги.

Как тяжело давались ей эти, для ее быстрые, шаги! Гармошкой собрался на ноге один чулок, с каждым шагом эта гармошка росла вширь и в высоту.

Никто в автобусе не смотрел в окно. Хотя старуху видели все. Об этом говорила заговорщицкая тишина салона.

Автобус тихонечко тронулся.

И старческий крик наконец вырвался из зажатых в тесную болонью куртки грудей. Старуха была уже рядом.

Водитель победно улыбнулся, остановил автобус. Начали открываться двери.

Площадка заканчивалась довольно высокой ступенькой. Старуха нагнулась, ухватилась руками за край площадки, ссунула на землю одну ногу, потом вторую, в съехавшем целиком чулке. Болезненно-белая кожа невероятно толстой ноги была в беспорядке опутана толстыми, лиловыми венами.

Старуха разогнулась, обернулась лицом к двери, что уже открылась. И в этот момент щелкнула, отлетела куда-то в сторону серая пуговица с черной куртки. Свободно раскинулись, как крылья, полы.

Вспышку ярких красок света на грудях старухи заметили все. Ее невозможно было не заметить, как блиц лампы-вспышки фотографа.

...Застывшей, набухшей багровой пятиугольной каплей крови отсвечивал на правой поле синего френча старухи орден Красной Звезды, рядом с ним благородно поблескивал золотыми острыми гранями орден Отечественной войны, засияли под лучами солнца золотые и серебряные кружки медалей.

Удивленно прорычал и заглох, словно подавился своим рокотом, двигатель автобуса. В натянутой тишине старуха начала подыматься по ступенькам в автобус. От этого движения содрогнулись ряды медалей на левой поле френча. Их тихий, тонкий звон будто разбудил застывший салон автобуса.

Сорвался со своего места напарник водителя и мужчина на переднем сиденье, бросились к старухе, подали руки, чтобы помочь зайти в салон. Схватилась с места учительница, на каких-то только ей известных правах пробилась вперед и перехватила старуху из мужских рук, повела к сиденью.

- Ой, пуговица, деточки, пуговица оторвалась...- через вздохи-всхлипы говорила старуха, хватая одной рукой черные полы куртки, чтобы закрыть, спрятать от взоров пассажиров свой синий френч в медалях и орденах.

- Мелочь, тепло же совсем.- уговаривала ее учительница. - Вам эта куртка дышать не дает, сняли б вы ее совсем...

- Не, не, деточки. Неудобно перед людьми мне. Найти пуговицу надо, я пришью ее...

Покачивались, тихо позванивали, медали.

Учительница усадила старуху, оборотилась к водителю:

- Подождите, пуговица надо поискать!

- Подождем! - даже с радостью согласился тот.

Искать пуговицу вместе с учительницей торопливо поднялись еще несколько человек. Вглядывались в землю, заглядывали под автобус. Ничего не находили.

- Может, под автобус закатилась, - вслух подумал кто-то в салоне.

Водитель как по команде завел двигатель, чуть подал автобус назад.

Минуты через три поисков старуха поднялась с места.

- Не надо, деточки, не ищите, лихо на нее. Я вот булавкой стяну. Что из-за меня автобус держать...

Снова стояла тишина в автобусе, только теперь внимательная и уважительная. И в этой тишине звучал старый, на слезах настоянный голос:

- Да умру же я через год, чувствую. А как деревню ношу сселили от радиации, меня дочь в Минск забрала. То я уже три года на могиле мужа не была, к папке с мамой яичка на могилку не клала... С военкомата пришли, говорят, очень просим вас прийти сегодня на площадь. Уговорила дочь, и медали эти надеть принудила. Ты их, говорит, кровью заслужила, чего их смущаться... Напугалась я очень, деточки, как автобус тронулся. Я же одна поехала, дороги не знаю, полвека в своей деревне просидела, нигде не была. Ноги, холера на их, как в болоте в блокаду трое суток пробыли, пухнуть начали. Будто колоды поделались, ходить очень тяжело. А когда-то, ого, мешок с взрывчаткой на плечи да всю ночь через лес, через болото. Эх, молодая была... Радуница завтра, думала, еще кто к моей деревеньке ехать будет, оно вместе как-то веселее. А вот одна осталась, не умею у людей спросить. Делать все умею, а беседовать так и не научилась...

- А Вы в какую деревню едете, на какое вам кладбище надо? - прозвучал вопрос откуда-то из глубины салона.

Старуха с трудом обернулась на голос, отыскала взглядом парня лет восемнадцати.

- На краснопольские, внучек.

- Так и нам на краснопольские надо, - отозвалась женщина на втором сиденье. - Вы в какой деревне жили?

... Я не стал выходить в Завидовке, попросил, чтобы меня подбросили еще дальше, к Новым Журавичам. Когда я вышел, и автобус, чмыхнув солярочной вонью, поехал дальше, у меня возникло чувство, будто я что-то забыл в салоне. Очень важное забыл...

Через два дня, подходя к автовокзалу в Довске, я приостановился на том самом месте, где искали оторванную пуговицу. Приостановился, чтобы прикурить сигарету, а сам глазами ощупывал шаг за шагом это место...

Мне и тогда, и теперь кажется очень важным и необходимым найти ту пуговицу. Может, вы будете когда в Довске, то там, перед площадкой, которая ведет к главным входным (закрытым всегда) дверям автовокзала, иногда приостанавливаются междугородние автобусы, не заходя на перрон. Может, повезет вам. Пуговица же большая, серая, с двумя дырочками