Он был из тех людей, у кого любая несправедливость в отношениях к другому человеку отозвалась настоящей физической болью где-то внутри грудей. И когда было уже поздно или невозможно что сделать, хотя ли сказать какое слово, зубы у него сжимала так, как будто некто рядом тупым ножом резал толстый картон. Поэтому не странно, что путь, который бы привел его туда, где можно действенно бороться с любой несправедливостью, он выбрал на то время единственный - комсомол. Через два месяца его отчаянию не было границ, ведь вдруг оказалось, что школьная комсомольская организация почти что ненастоящая, фикция. Ему, идеалам для кого был Павка Корчагин, здесь не было места. Он полетел в столицу, поступил в институт, стал комсомольцам-активистам. А через какое-то время ему открылась: та же фиктивность подлинности, только на ступень повыше, более завуалированная. Он надеялся на партию. И будучи еще кандидатам, почти поверил в то, что здесь - настоящее. Стал коммунистам. Его порывистость и пыл, природное чувство справедливости не осталось не замеченным - и началась его карьера партийца, может потому, что и такие люди были тогда нужны партии для только ей известных целей.

Он еле пережил ту страшную неделю. Вместе со вторым секретарем райкома они возвращались с партийного собрания в колхозе, и сам он, и второй секретарь хорошо выпили. На его глазах (ведь сидел он на переднем сиденьи автомобиля, которым управлял второй) произошло убийство человека. Он видел, что человек не был виновен. Но через неделю ему стола известно об официальной версии происшествия: пьяным был пешеход, который просто чуть ли не прыгнул под колеса их автомобиля. За что сам и ответил…

…Он переехал в другой район - тешил себя надеждой, что там люди другие, а значит другая и партийная организация. Хватило и полгода, чтобы разувериться. Но что-то решить он не успел: три дня августовских событий того года не оставили от партии камня на камне. На этот раз не сам он принял мучительное решение - оно диктовалась невероятным, оглушительным, ослепляющим количеством публикаций в журналах и газетах, выступлениях на радио и телевидения.

Он с наслаждением мазохиста жег в своей двухкомнатной квартире (получил ее, кстати, только благодаря той партии) свой партийный билет, перекидывал с ладони на ладонь горящие, воняющие едким дымом кусочки картону.

Он остался один: от бывших соратников отрекся, брошенный женой (они развелись, когда только он начал был свою оппозиционную деятельность и ушел с работы), детьми. Две девочки-близнецы искренне боялись его раньше, ведь хорошо запомнили сызмала, что значит быть справедливыми: отец заставлял их делиться с всеми детьми во дворе любыми лакомствами, хотя мелочью, но чтобы с всеми, отдавать игрушки. И когда не слушались, наказывал - ставил в угол. И теперь, как только вместе с матерью переехали жить к бабушке, не приходили на квартиру к нему. А при случайной встрече в городе (город же небольшой), перебегали на другую сторону улицы. Ему больно было это видеть. Но…

Он не горевал сильно. Ведь видел перед собой смысл. Знал: к нему еще все возвратятся. С извинениями.

Через день он был уже в БНФе.

Радовался как ребенок - здесь говорят о социальной справедливости, равенстве, демократии. Побыл на одном, вторым, третьим съезде разных уровней. Его понемногу начали замечать и выделять. Как-то ему довелось присутствовать и при той внутрипартийной акции, которую обычно прячут от лишних глаз: делили спонсорские деньги. Он увидел, что делят несправедливо. Для него это было так некрасиво, что он еле не плакал. Было очевидно, что если меж собой делят несправедливо, то народу от такой партии справедливости не дождаться.

И он выбросил кусочек истрепанного картону, который заменял в этой партии билет. Такой и жечь не хотелась.

Заболел, слег в больницу. Там на его наткнулись баптисты. Долгими вечерами он слушал их разговоры и как-то понемногу его убедили, что высшая справедливость есть Бог. Он поверил. Стал ходить на вечерние молитвы, через год окунулся с головой в студеную (была холодная погода, дождь накрапывал) воду озера - крестился в новую веру. Через полгода после его крещения их группа получила благотворительный груз откуда-то из Австралии. А после он встретил своего брата по вере, когда тот продавал своей соседке, не баптистке, детские сапожки с той благотворительной кучи. Сапожков у "брата" было много - кто что делит, тот то и имеет…

Он порвал с баптистами.

В православную церковь идти не мог - ему столько наговорили о православии бывшие его братья, что храм он стремился обойти как можно дальше. И хотя ум подсказывал, что если человек врет в одном, может соврать и во втором, тем не менее, еще и показная, на его мысль, близость церкви и правящей власти отталкивала его от восьмиконечного креста.

…Вначале брился два раза на неделе, потом и совсем бросил это дело, ведь не было лишних денег, чтобы купить лезвие, а старые одно немилосердно драли кожу. Спал без постельного белья, чтобы не отягощать себя мытьем. По этой же причине и сам менял свое нижнее белье только раз в месяц. Его полупустая квартира стала ночлежкой для бомжей. Он пускал всех, считая это за ту самую высшую справедливость - когда есть у тебя, поделись с другими. К нему стали по ночам собираться те, кого жизнь давно отбросила (или сами они скатились) на самые задворки. Они спали на полу, на уже грязном диване, на его кровати. Он сам спал на кухне.

Бомжи быстро вынесли из дома все более-менее ценные вещи, да он сильно не обижался: у него была квартира, а у них ничего не было совсем. Сам он жил с того, что помогал нескольким одиноким хозяйкам по хозяйству. Его кормили, другой раз за какую-то работу давали и деньги. На деньги он обычно набирал макарон и хлеба, которые очень быстро сьедались его гостями.

В квартире оставался старый черно-белый телевизор - он не мог обходиться без телевизионных новостей, в городской библиотеке просиживал в воскресенье часов пять-шесть, пока перечитывал все газеты, что приходили в читальный зал.

С каждой неделей он становился все более хмурым. Когда читал газеты, его борода мелко тряслась, глаза влажнели. Ему было очень тяжело: столько больного для него печаталась на газетных страницах!

Обычно после читального зала он шел к одной уже хорошо знакомой старухе. Она не спрашивала особенно ни о чем, ставила на стол полбутылки водки, огурцы, нарезала несколько ломтиков сала, хлеб. Он молча садился за стол, выпивал, ел. После спрашивал, что завтра надо сделать и шел блуждать и думать.

Все время он думал об одном и том же - он хотел отыскать первопричину несправедливости. Ведь долго поразмышляв, он пришел к простому выводу: чтобы общество стола справедливым, надо всего-навсего хорошо поискать и найти причину существующей несправедливости. А найдя - ликвидировать.

Главным теперь было одно: отыскать причину.

Это мысль была совсем не случайной, она пришла к нему на пути многих километров шатания по городу и бессонных ночей в своей задымленной, серой от дыма дешевых сигарет кухни. Он, чертил-вычерчивал графики и таблицы на кусках обоев, рулон которых остался в шкафу от давнего ремонта. Занес в таблицы сотни две знакомых фамилий, анализировал, искал единое, искал причину.

И он ее нашел.

Это был автомобиль - все гениальное всегда просто.

Автомобиль - это железо на колесах, какое стола настоящей вершиной, 100-процентным показателем зажиточности, символом и знаменем высшей ступени благополучия.

А теперь, в это вероломное время, надо было только соотнести автомобиль человека, его положение в обществе, его настоящие заработки и его совесть.

Автомобиль... Он меняется, как тот хамелеон, он хитрый как лис - он и небольшой, недорогой, и ужасно дорогой, как тот поезд, огромный. Я расту - кричит он, и ты расти - кричит человеку, расти в своем желании, в своей жадности, в своей жажде вдохнуть запах моей вони...

В следующую неделю он первый раз за последние месяцы не пустил ночевать в квартиру бомжей. И назавтра не пустил. За заработанные деньги покупал только хлеб, оставшиеся собирал. В субботу приобрел 5 литров дизтоплива.

В ночь с воскресенья на понедельник он поджег в разных концах города две, на его взгляд, новые и дорогие иномарки.

Это вызвала такой резонанс в их небольшом городке, что он испугался вначале. Но прошел день, второй, за ним никто не приходил, его никуда не вызвали, и он успокоился. Только решил быть более осторожным. Блуждал по городу, искал и отмечал места, где паркуются на ночь дорогие автомобили, собирал-подсчитывал деньги. В следующую субботнюю ночь и в еще одну до конца месяца он поджег еще два автомобиля.

Продал на запчасти телевизор знакомому телемастеру, еще у двух знакомых, старых друзей, одолжил немного денег. А потом истово, с удовлетворением взялся наводить порядок в своей квартире. Два дня мыл, оттирал, выносил мусор. Белил и опять мыл, клеил дешевые обои, которые почти за так ему отдали на рынке - не было на них покупателя. Усердствовал одержимо неделю, потом сходил в городскую баню, долго плескался после парилки в бассейне. Раскрасневшийся, спокойный и уверенный в себе сидел час в раздевалке, выпил там неторопливо, степенно две бутылки пива.

В следующую неделю он уже ходил на самую настоящую работу - устроился к коммунальщикам, по вечерам варил себе суп, мыл белье, утюжил. В читальный зал он ходить перестал, зато навещал библиотеку - его заинтересовали детективы и приключения. Читал вечерами, никуда больше особо не выходя, не пуская к себе бывших друзей-бомжей.

Автомобили поджигать он больше не планировал, понял, что это очень непривычно для их города, много разговоров было, да и, подозревал, дорогие автомобили теперь начали охранять, хотя и не везде. Он нашел другой выход - поджег был массив временных гаражей за городом. Дело удалось хорошо - как он разузнал, сгорело около десятка автомобилей, а обвинили детей, что привыкли там, среди множества разнокалиберных сарайчиков, проводить время.

Через полгода в городе его встретила, будто случайно, бывшая жена. Побеседовали чуть, назавтра опять неожиданно для него встретились, она даже зашла на полчаса в свою бывшую квартиру, и они пили чай. Еще через месяц они опять жили уже вместе.

Он стал спокойным, хозяйственным мужчиной, неплохим любовникам для жены, внимательным и ласковым отцом. Она радовалась и гордилась собой, что вот, научила, перевоспитала тем, что однажды от него пошла. Иной раз, когда она была в ночную смену (она работала медсестрой в больницы), он укладывал детей спать, спускался в подвал, доставал простой напильник. Простой, да не простой - конец его он обломал и особо заострил. Он теперь не поджигал машины. Поступал проще и безопаснее: идешь себе мимо какой-то (заранее намеченной) иномарки, осторожно выставляешь вбок руку, слегка придавливаешь. И на блестящей поверхности остается длинная глубокая царапина. Токая, что не закрасишь.

Главное, он решил, не истреблять, машина сама по себе не виновна. Достаточно показать им, владельцам, что есть такая сила, которая не даст им покоя.

За год их совместной после развода жизни он не позволял себе перебранок, крика, сквернословия. Да и причины для них не находились. Выпивал иногда пива, и то - в выходные. Перешел на другую работу, прибавилось денег в семью.

В общем, он стал уравновешенным, уважительным и достаточно остроумным человекам. Таким, каким может стать только тот, кто знает, ради чего живет.

А он знал - ради чего. Ведь машин в городе еще оставалась много…