Дождь идет и не идет. Какая-то мокрая пыль висит в воздухе, а ветер раз за разом швыряет в лицо холодные упругие волны, забивает мокрядь за ворот, лезет за расстегнутые пуговицы пальто. Лицo Василий не вытирает - впустую, через несколько шагов опять повиснет на носу щекотливая капля, еще через шаг ветер сбросит ее на губы, и тогда ощущается пресный, даже затхлый вкус. Руки в карманах, а ткань напиталась влагой, и в карманах мокро, рукам холодно и неуютно. Коробок спичек в одном кармане и пачка сигарет в другом стали влажными, утратили приятный сухой шорох от прикосновения пальцев.

Редкие прохожие под зонтиком вперебежку, не поднимая глаз и видя только встречные ноги, разминаются с Василием. Он сам идет неторопливо, не прячется от дождя. Ему хочется застыть, промерзнуть даже, ощутить, как начнет стягиваться кожа на спине и грудях, как начнут покалывать пальцы рук, и ноги через какое там время ощутят неприятную мокроту кожаных ботинок.

И мокрые голуби тоже никуда не спешат. В какой-то безысходности с заскорузлым отчаянием в сгорбленных спинах они топают и топают около урны, безнадежно тыкая раз-другой в жидкую грязь короткие клювы. Василию становится еще более неуютно и холодно на пустой уже почти улице, когда он видит, как зябко переступают птичьи тонкие розовые лапки в стылой мешанине воды и грязи. Ему жалко этих мокрых, всех одинаково серых птиц. Может он и сам чем-то теперь похожий на их: растрепанные, мокрые пряди волос липнут ко лбу, мокрое пальто, красный нос, грязные ботинки. Но ведь…

О, голуби, вам и неизвестно, отчего не спешит Василий, отчего так медленно идет вон к тому дому. Ведь его там ждет… Ждет такое, ради чего можно, а то и надо больше помёрзнуть, чтобы ярче и глубже было ощущение.

Он сейчас придет, нажмет пуговицу звонка. Ойкнет нарочно испуганно, открыв двери, его Олька, незлобиво выговорит его, взяв мокрое пальто. Он сбросит ботинки, а она уже будет держать перед ним сухое, душистое полотенце, сухие и теплые спортивные брюки, вязанные носки. И пока он будет с наслаждением переодеваться во все сухое, пока вытрет насухо свою голову, Олька приготовит чашечку кофе.

Он возьмет ее в руки, зажмет сильно в ладонях и будет долго держать так этот маленький горячий комочек-огонек, согревая свои окоченевшие пальцы и посматривать за окно, где, кажется, станет еще холоднее и мокрее.

О, голуби, разве известно вам такое наслаждение, разве можете вы такое понять - вернуться с непогоды в свое небольшое гнездышко, уютное и теплое, пить маленькими глоточками кофе, ловить на себе чуткий нежный взгляд дорогой тебе женщины, смотреть за окно, где сам еще мок и дрожал несколько минут назад. О, голуби…

Еще один поворот улицы, и показывается дом Василия. И, будто опомнившись, Василий стремительно прибавляет шаг. Быстро обходит рытвины, поглубже втискивает голову в плечи. Он становится похожим на всех, кого неожиданное ненастье захватило на улице. Спешит в свой подъезд. Быстро, через ступени, скачет по лестнице.

Часто дыша и дрожа плечами от неприятного щекотания бегущих по спине холодных капель, вытягивает из кармана ключи. А ключи цепляются за ткань в кармане, Василий отчаянно дергает их, дрожащими пальцами вставляет ключ в щель, крутит зло, как будто ему хочется не отпереть дверь, а сломать в щели ключ…

Одежду сбросает со злой, непонятной самому одержимостью, швыряет все просто в угол. Противные капли бегут и бегут с волос на спину, Василий дергает дверки шкафа, хватает полотенце, то самое, которое ему недавно подавала Олька.

Кому она сегодня подает полотенце?

Кому готовит кофе?

Полотенце летит туда, где лежит мокрое пальто, рубаха и брюки. Из-под этой кучи тоненькая нить грязного ручейка потянулась на кухню.

Василий не готовит кофе. Так, как и был, в одном белье, он долго сидит за столом перед полупустой бутылкой водки. Очередной стакан печет нутро жидким огнем, от взглядов за окно делается еще холоднее, будто и стекло этому ветру с дождем не помеха. Василий задергивает занавеску, включает свет. Уютнее чуть и чуть теплее делается на кухни. Теперь уже и нутро чувствительно согревается от следующего глотка водки. Усиливается ветер, воет. Тоненько трезвонит стекло.

"Надо будет прибить хорошо", думает-приказывает себе Василий. Тяжелеет мокрая голова, невозможно уже держать ее прямо. Василий засыпает за столом, поклав голову на составленные руки.

Ему тепло… Сниться, что жена совсем не пошла от его, а только вот на каких-то две недели поехала в командировку. И приехала вот теперь и ждет за дверьми. Ведь у ее так застыли пальцы, что и ключи она вытащить не может. А звонок же Василий сам сломал ненароком в тот самый день…

Василий подхватывается. Какое-то время смотрит на двери. Потом плюет отчаянно на пол, материт себя в мыслях. Рука сама тянется к бутылке с остатками водки. Жидкость беззвучно льется в стакан, и в полной тишине в квартиры слышится приглушенный стук в двери.

Василий вздрагивает. Стакан кувыркается, прозрачный ручеек спешит со стола на пол, бежит дальше, чтобы слиться с тем грязным ручьем, что дотянулся сюда из-под кучи мокрой одежды.

Василий идет открывать, около самых дверей невольно оглядывает себя - он так и остался в белье. Машет рукой, берется за ручку.

Руки не дрожат, за них бешено трясется сердце. Василий не знает, кто там, за дверью.

Но ведь у Ольки могут задубеть пальцы…

На улицы же - такой холод!..

Дождь идет и не идет. Какая-то мокрая пыль висит в воздухе, а ветер раз за разом швыряет в лицо холодные упругие волны, забивает мокрядь за ворот, лезет за расстегнутые пуговицы пальто. Лица Василий не вытирает - впустую, через несколько шагов опять повиснет на носу щекотливая капля, еще через шаг ветер сбросит ее на губы, и тогда ощущается пресный, даже затхлый вкус. Руки в карманах, а ткань напиталась влагой, и в карманах мокро, рукам холодно и неуютно. Коробок спичек в одном кармане и пачка сигарет в другом стали влажными, утратили приятный сухой шорох от прикосновения пальцев.

Редкие прохожие под зонтиком вперебежку, не поднимая глаз и видя только встречные ноги, разминаются с Василием. Он сам идет неторопливо, не прячется от дождя. Ему хочется застыть, промерзнуть даже, ощутить, как начнет стягиваться кожа на спине и грудях, как начнут покалывать пальцы рук, и ноги через какое там время ощутят неприятную мокроту кожаных ботинок.

И мокрые голуби тоже никуда не спешат. В какой-то безысходности с заскорузлым отчаянием в сгорбленных спинах они топают и топают около урны, безнадежно тыкая раз-другой в жидкую грязь короткие клювы. Василию становится еще более неуютно и холодно на пустой уже почти улице, когда он видит, как зябко переступают птичьи тонкие розовые лапки в стылой мешанине воды и грязи. Ему жалко этих мокрых, всех одинаково серых птиц. Может он и сам чем-то теперь похожий на их: растрепанные, мокрые пряди волос липнут ко лбу, мокрое пальто, красный нос, грязные ботинки. Но ведь…

О, голуби, вам и неизвестно, отчего не спешит Василий, отчего да медленно идет вон к тому дому. Ведь его там ждет… Ждет такое, ради чего можно, а то и надо больше помёрзнуть, чтобы ярче и глубже было ощущение.

Он сейчас придет, нажмет пуговицу звонка. Ойкнет нарочно испуганно, открыв двери, его Олька, незлобиво выговорит его, взяв мокрое пальто. Он сбросит ботинки, а она уже будет держать перед ним сухое, душистое полотенце, сухие и теплые спортивные брюки, вязанные носки. И пока он будет с наслаждением переодеваться во все сухое, пока вытрет насухо свою голову, Олька приготовит чашечку кофе.

Он возьмет ее в руки, зажмет сильно в ладонях и будет долго держать так этот маленький горячий комочек-огонек, согревая свои окоченевшие пальцы и посматривать за окно, где, кажется, станет еще холоднее и мокрее.

О, голуби, разве известно вам такое наслаждение, разве можете вы такое понять - вернуться с непогоды в свое небольшое гнездышко, уютное и теплое, пить маленькими глоточками кофе, ловить на себе чуткий нежный взгляд дорогой тебе женщины, смотреть за окно, где сам еще мок и дрожал несколько минут назад. О, голуби…

Еще один поворот улицы, и показывается дом Василия. И, будто опомнившись, Василий стремительно прибавляет шаг. Быстро обходит рытвины, поглубже втискивает голову в плечи. Он становится похожим на всех, кого неожиданное ненастье захватило на улице. Спешит в свой подъезд. Быстро, через ступени, скачет по лестнице.

Часто дыша и дрожа плечами от неприятного щекотания бегущих по спине холодных капель, вытягивает из кармана ключи. А ключи цепляются за ткань в кармане, Василий отчаянно дергает их, дрожащими пальцами вставляет ключ в щель, крутит зло, как будто ему хочется не отпереть дверь, а сломать в щели ключ…

Одежду сбросает со злой, непонятной самому одержимостью, швыряет все просто в угол. Противные капли бегут и бегут с волос на спину, Василий дергает дверки шкафа, хватает полотенце, то самое, которое ему недавно подавала Олька.

Кому она сегодня подает полотенце?

Кому готовит кофе?

Полотенце летит туда, где лежит мокрое пальто, рубаха и брюки. Из-под этой кучи тоненькая нить грязного ручейка потянулась на кухню.

Василий не готовит кофе. Так, как и был, в одном белье, он долго сидит за столом перед полупустой бутылкой водки. Очередной стакан печет нутро жидким огнем, от взглядов за окно делается еще холоднее, будто и стекло этому ветру с дождем не помеха. Василий задергивает занавеску, включает свет. Уютнее чуть и чуть теплее делается на кухни. Теперь уже и нутро чувствительно согревается от следующего глотка водки. Усиливается ветер, воет. Тоненько трезвонит стекло.

"Надо будет прибить хорошо", думает-приказывает себе Василий. Тяжелеет мокрая голова, невозможно уже держать ее прямо. Василий засыпает за столом, поклав голову на составленные руки.

Ему тепло… Сниться, что жена совсем не пошла от его, а только вот на каких-то две недели поехала в командировку. И приехала вот теперь и ждет за дверьми. Ведь у ее так застыли пальцы, что и ключи она вытащить не может. А звонок же Василий сам сломал ненароком в тот самый день…

Василий подхватывается. Какое-то время смотрит на двери. Потом плюет отчаянно на пол, материт себя в мыслях. Рука сама тянется к бутылке с остатками водки. Жидкость беззвучно льется в стакан, и в полной тишине в квартиры слышится приглушенный стук в двери.

Василий вздрагивает. Стакан кувыркается, прозрачный ручеек спешит со стола на пол, бежит дальше, чтобы слиться с тем грязным ручьем, что дотянулся сюда из-под кучи мокрой одежды.

Василий идет открывать, около самых дверей невольно оглядывает себя - он так и остался в белье. Машет рукой, берется за ручку.

Руки не дрожат, за них бешено трясется сердце. Василий не знает, кто там, за дверью.

Но ведь у Ольки могут задубеть пальцы…

На улицe же - такой холод!..