У него совсем небольшой рост, просто обидный для мужчины - в свой уже солидный возраст он напоминает мальчугана. В свое время переживал до слёз, что его могут не взять в армию. Взяли. Отслужил. Еще в армии вступил в партию. С партией была связано вся его карьера и жизнь - начинал агитаторам, закончил инструктором райкома. Доброжелательный, веселый, живой, как капелька ртути, он вызывал у людей симпатию к себя еще и своим ростом - такой маленький не мог обидеть. Писал за секретарей парткомов их выступления на совещаниях, помогал составлять протоколы несуществующих собраний, короче, знал в совершенстве всю партийную кухню. Но считал себя честным. И правда, упрекать его в подлости, лжи, властности, честолюбии никто, как будто, и не мог. Потом стал печататься в районной газете - любил писать да еще и должность того требовала: публичных выступлений и призывов. Были и неприятности в его жизни, как и могло то быть, связанные с личной жизнью: вмешалась женщина. Партия сурово глянула на его аморальное поведение (был же женатый, детей имел). Поднимался и вопрос о лишении его партийного билета. Но он, уже довольно хорошо изучив отношения меж партийцами и имея неплохие знания в субординации, повел себя на партийном бюро так, как и надо было вести, чтобы не проиграть. Зашел и понял, что главную роль на бюро играет не первый секретарь райкома, а инспектор из области. Женщина. Притом, понял, увидел, не очень счастлива по-женски. И когда кто-то высказался за исключение его из партии, он, смотря просто в глаза этой инспекторши, заметил с напускной жалостью:

- Ну, не буду я больше коммунистам. Но ведь от этого я ее не разлюблю…

Сработало! Эта инспекторша, тронутая его отношениями к женщине, заговорила о несовершенной воспитательной работе районной партийной организации. И оборотила дело так, что если его исключат из партийных рядов, то надо освобождать от должности и первого, и второго секретаря…

Короче, тучи пронеслись, хотя и погремело, но без дождя.

Работал, писал много в районной газете на темы партийной жизни, позже агитировал за перестройку с таким рвением, что пыль стелилась за строчками.

Грянул 1991 год. Путч. Развал партии, государства…

Неожиданно для тех, с кем он был рядом все эти годы, с кем еще вчера до полуночи засиживался в кабинетах над вопросом: " что делать и как быть дальше", он стал автором покаянной статьи в районной газете: простите нас, люди, что мы писали неправду, что молились не тому богу, что говорили вам на собраниях чушь, да только нет нашей вины - нас же заставляли, у нас же были дети, которых надо было кормить…

Это была не просто статья, это, скорее, было похоже на последнее слово в суде, хотя никто над ним суд не вершил…

Конечно же, он не остался (хотя ему и предлагали должность в райисполкоме) среди своих бывших друзей и сослуживцев, объясняя всем своим знакомым, что работать там - изменять своей совести. Переквалифицировался в пособники одного мелкого частного торговца. И стал оппозиционерам, активистам местного совета народного фронта. И там горел на собраниях. Вступил еще в несколько организаций оппозиционного толка. Везде был замечен, оценен. Но постепенно все утихало - оппозиционная жизнь в районе сошла на нет. И он стал совсем незаметный: тихий, маленький мужчина.

Дома - огромная библиотека. Книги, в недавние годы чрезвычайно редкие. Даже "Архипелаг ГУЛАГ" у него был еще в начале 90-х.

Много читает, никому не отказывает, когда просят у него какую книгу. Дает с удовольствием, записывает книгу в настоящий библиотечный формуляр: объясняет, что без этого забывает, кому что давал и вернули ли.

А в каждой его книге, там где попадается чистый лист или половина, на внутренней стороне обложек - его личные то ли отзывы о прочитанным, то ли размышления-впечатления. До предела искренние, такие, какие неудобно даже читать, как чей-то личный дневник, куда человек записывает свое самое-самое, про что только сам себе и скажет. Даже когда и позволяют тебе такое читать…

Он не предупреждает, что там, на страницах книги, им что-то написано свое, личное, не предупреждает, чтобы не читали…

И потому почему-то неприятна его неожиданная, совсем необязательная, просто несуразная здесь искренность-исповедь…

Он пишет и пишет на обложках книг ту самую покаянную статью, не может никак окончить ее, стремится отыскать то самое необходимое, твердое, самое убедительное слово, прочтя которое, чтобы каждый - рабочий или учитель - поверили: все, что у него было, и что есть - самое настоящее.

Честно кается за честный обман...